Юлия Винер

Проза

Счастливый художник

Художник жил много лет в старой квартире, переполненной плохими картинами.
Квартира была довольно большая, но за долгие годы художник устроил в ней столько перегородок, полок и стеллажей, чтобы хранить свои накапливающиеся работы, что она превратилась в лабиринт, сквозь который даже он сам пробирался с трудом.
О том, что картины плохие, может судить только автор, обрекший художника на бездарность, и художественные критики – если бы они обратили на него внимание. Но в поле зрения критиков художник никогда не попадал, а автор не считает себя вправе сообщать свое суждение герою. Немногие же знакомые художника, которым он показывал, а иногда и дарил свои картины, всегда говорили, что картины прекрасные, и вешали их на стены в своем жилье.
Сам художник редко сомневался в своем таланте. В более молодом возрасте он ходил иногда на выставки и покупал монографии, но, убедившись, что его работа ничем существенным не отличается от работ, красиво напечатанных в проспектах и каталогах, перестал об этом думать.
На счастье, ему не приходилось заботиться о продаже своих картин ради пропитания. Он родился в такое время, и притом в таком месте, где еще в раннем детстве мог очень просто погибнуть в яме, куда сваливали ему подобных. Но получилось так, что свалили в яму только его родителей и сестер, а его нет, и в конечном счете он извлек из всех этих событий даже существенную пользу. А именно, его привезли в эту страну и здесь, подросши и помучившись некоторое время на разных безразличных для него работах, он стал ежемесячно получать компенсацию за свои смутные младенческие воспоминания, которые давно и успешно изгнал из памяти.
И он получил возможность делать то, что хотел. Это редкий случай, чтобы у человека было и ясное представление о том, что он хочет делать, и пожизненная возможность делать это без забот о хлебе.
Он хотел рисовать и знал, что именно. Он хотел рисовать красивое, и видел, что это ему доступно.
Прежде всего, красивы были сами краски, даже просто выдавленные из тюбика на палитру. А уж когда, набрав на кисточку чистой яркой краски, он накладывал первый мазок на зернистое сероватое полотно или на грубый картон, у него просто дух занимался от того, как получалось красиво. Иногда, сделав несколько мазков, он подолгу замирал перед картиной, не в силах оторвать от нее глаз, восхищаясь блеском и чистотой созданного им. Мягкое, жирное скольжение набухшей краской кисти доставляло ему глубокое чувственное наслаждение. Радость глаза и радость руки, сочетаясь, не оставляли больше в душе и теле никаких желаний.
Немного жаль было, что, постояв и высохнув, картины отчасти теряли свой первозданный блеск и чистоту. Но, законченные, они теряли для художника и настоящий свой интерес, а потому он, не грустя, складывал их на стеллаж и практически никогда больше на них не смотрел. Зачем, если впереди его всегда ждала новая радость.
Он прожил счастливую жизнь, осмысленную и прекрасную.
Хотя с окончанием каждой картины он испытывал некоторое разочарование, однако если вспомнить, что в процессе писания каждой он был неизменно, восторженно счастлив, а картин и рисунков после него осталось около пяти тысяч, и это не считая того, что он роздал, и если сложить все эти счастливые часы вместе, а затем сравнить с количеством счастливых часов в жизни почти любого другого человека, то станет ясно, что художник был исключительно счастливый человек. Особенно если прибавить, что ему не пришлось долго и мучительно стареть и болеть, у него даже и смерть была мгновенная, так что он о ней, скорее всего, даже и не узнал. Бомба арабского самоубийцы не искалечила его, не оставила инвалидом, а просто разорвала в клочья.
Молодая отдаленная племянница, которой досталась квартира после гибели художника, получила университетское образование, дважды бывала в европейских странах и понимала, что картины очень плохие. Она взяла себе одно небольшое полотно, не за качество, а за размер, удобный, чтоб положить в дальний ящик, а также из чувства благодарности к полузнакомому человеку, который дал ей своей гибелью такое счастье – оставил ей квартиру. Остальные картины она бережно сложила в большие картонные коробки и, поджидая грузовик, который должен был свезти их на свалку, с грустным чувством смотрела на гору коробок, с которыми провозилась несколько дней.
Очищенная от барахла, квартира, хотя и нуждалась в основательном ремонте, была просторна и прекрасна. И молодая женщина грустила легко, потому что знала, что скоро она забудет свою грусть и устроит эту квартиру и всю свою жизнь совершенно иначе и лучше.

Сосед

Квартира, сдававшаяся на втором этаже над рынком, уже с полгода стояла пустая, хотя смотреть приходили.
Хозяину квартиры надоело ходить каждый раз показывать ее людям, и он стал посылать их, чтоб ходили и смотрели сами, а ключ оставил у соседа Йихьи, у которого в прошлом году умерла жена.
Йихья с женой Малкой любили, чтобы в доме было красиво, и детей так воспитывали, и всю жизнь собирали красивые вещи, и все им казалось мало. Когда же почувствовали, что достаточно, дети из дома уже ушли, а тут и Малка умерла. И Йихья обнаружил, что одному ему смотреть на свои красивые вещи скучно.
Поэтому он охотно взял ключ и показывал пустую квартиру людям. Ему с первого же раза неловко показалось, что квартира такая запущенная и грязная. Тем более, что приходили и женщины. Йихья пристально приглядывался к каждой женщине старше сорока. Он любил свою Малку, пока она была, но теперь ее не стало, и нужно было не откладывая искать другую, чтобы красивые вещи в его доме не стояли зря.
Однажды в теплый воскресный вечер, когда народу на рынке было совсем мало, Йихья пораньше прибрал свой прилавок с орехами и семечками и, наскоро перекусив, пошел в соседнюю пустую квартиру.
Сначала он только закрыл окно в кухне и соскреб голубиный помет со стола и подоконника. На следующий день выгреб из углов окурки, бутылки из-под воды и кока-колы и подмел пол. Сделав это, он заметил, какие мутные и заросшие в квартире окна. Здесь Йихья остановился. Мыть окна в чужой, посторонней квартире?
Но на следующий день пришла осматривать квартиру женщина. Небольшая, круглая, хорошего возраста. Йихья все ей подробно показал, обратил ее внимание на удобные антресоли и ниши, объяснил, как легко переложить проваливающиеся кое-где плитки пола – он знает надежного и недорогого мастера. Женщина неопределенно двигала губами и говорила мало, но обещала, что послезавтра придет посмотреть вместе с дочкой. “Не знаю, не знаю,” – сказала она напоследок, – “девочка молодая, каждый день через рынок ходить”.
Ну и что, что дочка? Дочка – это ничего, даже хорошо. У него у самого их было три, но все уже далеко. Йихья вымыл и окна, и пол, и нечистый унитаз, и раковину. Теперь квартира выглядела не так скверно, но, подумал Йихья, жить в ней все равно не хотелось. Йихья сходил домой, взял горшок с высоким многоствольным кактусом, который Малка начала выращивать лет двадцать назад, и поставил его под окном в салоне. Сам он этот кактус не очень любил, но может быть он будет придавать квартире жилой вид.
Нет, не придавал. Горшок на полу выглядел чуднó и сиротливо. Тогда Йихья снова сходил к себе и принес большого перламутрово-голубого фаянсового лебедя, в спине которого была ваза для фруктов. Сбегал вниз, взял у Нахума апельсинов и яблок. И поставил лебедя под вторым окном. Лебедь с фруктами был такой красивый, что Йихья, как всегда, невольно им залюбовался. Но теперь стало еще более очевидно, что этого мало.
Тогда Йихья взялся за дело всерьез. Он приволок с рынка несколько пустых картонных ящиков и расставил их по всей квартире. Накрыл все ящики разноцветными скатерками и салфетками, вышитыми и связанными рукодельницей Малкой. И на каждый поставил красивую вещь.
На ящике посреди салона стоял коричневый гипсовый светильник, три полуголые девушки, изящно игибаясь, держали три факела с переливчатым стеклянным пламенем, а в пламени скрывались лампочки. Малка сердилась, когда он привез этот светильник из Яффо, и говорила, что он купил его, чтобы смотреть на голых баб. А Йихья и не видел в них никакой соблазнительной наготы, а видел только, как плавно линия спины переходит в руку, а рука в факел, увенчанный трепещущим розовым огнем.
В комнате, где у прежних соседей была спальня, он поставил предмет, который особенно радовал его, потому что не имел никакого полезного назначения, кроме красоты. Это был шарообразный пучок упругих белых нитей, похожий на большой одуванчик, и если включить его в сеть, на концах нитей беспорядочно вспыхивали и гасли красные, синие и зеленые искры. Правда, электричество в квартире было отключено. Поэтому рядом он поставил еще стеклянную банку, где, не смешиваясь, переливались сами по себе тягучие многоцветные слои густой жидкости. Эта банка была настоящим чудом, и Йихья немного жалел выносить ее из дому, но очень уж приятно было представлять себе, как он покажет ее этой женщине и ее дочке и как они будут вместе на нее любоваться.
Подконец, немного поколебавшись, он снял у себя со стены портрет мудрого чудотворца Баба Сали, не настоящий, писанный красками, а второй, вырезанный из календаря, и повесил его в спальне соседней квартиры. У него не было уверенности относительно происхождения женщины, но портрет был небольшой, и чудотворец не мог помешать, даже если она его не почитала.
Но на следующий день ему дома быть не пришлось. Сильно заболели оба ребенка разведенной младшей дочери, и она со слезами потребовала деда к себе в Кфар-Сабу. И так получилось, что он не смог показать женщине квартиру, и не был свидетелем ее удивления, когда она увидела ее преображенную.
В Кфар-Сабе он пробыл почти две недели. Дети выздоровели быстро, но заболела сама дочь. Йихья несколько раз звонил хозяину соседней квартиры, но никак не мог застать его дома, а сотовый его телефон был почему-то отключен.
Когда Йихья вернулся наконец домой, он только забросил к себе сумку с грязным бельем и подошел к двери соседней квартиры. Дверь была все та же облупленная и исцарапанная, и полуоторванный звонок по-прежнему висел на одном проводке. Йихья прислушался – внутри было тихо. И он отпер дверь.
Он не успел даже понять, что за новый запах появился в квартире, как из ванной вышла молодая беленькая девушка, обмотанная большим полотенцем. Йихья приветственно заулыбался:
– Дочка? – спросил он. – А мама где?
Но девушка, испуганно глядя на небритого черного Йихью, крикнула что-то в сторону комнаты. Йихья много наслушался этого языка на рынке, но понимать не научился.
Из комнаты вышел молодой мужчина, потемнее волосом, но с такими же не понятными Йихье расплывчатыми чертами лица. Это и были новые соседи Йихьи.
Ни имени той женщины, ни адреса ее они не знали, и вообще слышали про нее первый раз.
– А ваши вещи вон там, – сказал молодой человек, и показал на стоявший в углу картонный ящик и рядом горшок с кактусом. – Вы очень красиво все сделали, спасибо, мы ценим, но нам не надо.
Йихья извинился перед соседями, пожелал им удачи на новом месте и забрал свои вещи домой. Он полил кактус, спокойно перетерпевший двухнедельную засуху, и поставил его на место. А ящик задвинул подальше в кладовку – остальное расставлять по местам ему не хотелось.

Поэт и врач

Один молодой поэт, юноша с блестящими глазами, заплетавший свои волосы в длинную косичку, которая красиво завивалась на конце, долго искал себе квартиру, и непременно с выходом в сад. И нашел, очень просторную и светлую, хотя и в старом, запущенном доме в центре, поблизости от рынка.
Квартира была недорогая, цены в этом доме сильно упали из-за недавнего теракта, совершенного арабским самоубийцей у самого подъезда, и многие люди считали, что там опасно. Но юноша не видел в этом никакой логики, а квартира очень ему понравилась, именно потому, что была неновая, нестандартная, с красивым полом, выложенным узорными керамическими плитками старинной ручной работы. И с выходом в сад, пусть этот сад и был просто клочок земли с двумя кустами и одним большим деревом. Садик не являлся его собственностью, но пользоваться им мог он один. А для чего этот садик был ему необходим, становится ясно в конце.
Ему жилось хорошо и привольно, без особых материальных забот, и он мог посвящать свое время тому, что его интересовало.
Он занимался тем, что описывал любовные сцены. Садился с утра за свой персональный компьютер, ставил рядом миску с орехами и сушеными финиками для поддержания энергии (юноша не ел мяса, не пил кофе и чая и не курил даже обычных сигарет) и бутылку минеральной воды. К вечеру миска пустела, а в компьютерной памяти запечатлевались еще две, три, а то и четыре любовные сцены.
Родные юноши, которые иногда приходили навестить его и которым он не запрещал смотреть на экран своего компьютера, начали сильно беспокоиться. Люди они были совсем не бедные, и их смущало не то, что приходилось давать ему деньги на жизнь (это они и купили ему квартиру, и полностью отремонтировали ее), а то, что на экране, по их мнению, находился все время примерно один и тот же текст. И в конце концов родные привели к юноше врача-психолога.
Врач с завистью оглядел залитую солнцем квартиру и подумал – с жиру бесится. Какие проблемы могут быть у молодого человека, живущего в такой квартире?
– Что вы пишете? – спросил он юношу.
– Я описываю акт любви между мужчиной и женщиной, – ответил тот.
– С какой целью?
– Я хочу обнаружить, действительно ли между ними бывает любовь.
– Но почему вы пишете все время одно и то же?
– Это не совсем так. Я описываю один и тот же акт, но разными словами. Когда я пишу одни слова, мне кажется, что любовь бывает, а когда другие – что нет. И я еще не решил, какие слова выбрать.
– Но не лучше ли было бы попробовать на практике?
– Какую именно практику вы имеете в виду? Любовь, или то, что происходит между мужчиной и женщиной в постели?
– А разве это не связано? Вы же сами называете это “любовный акт”.
– Я просто пользуюсь общепринятым термином. В процессе писания я часто употребляю совсем другие слова, и тогда это выглядит не как любовь, а нечто иное.
– Значит, на практике вы не пробовали, а переживаете лишь свой процесс писания?
– Ну, что вы. В молодости я пробовал не раз.
– Почему вы говорите, как если бы вы были уже немолоды.
– Извините, доктор, я не говорил “как если бы”, это сказали вы. Надо быть осторожнее со словами. Я же сказал ″в молодости″, и это значит, что ни в зрелом возрасте, ни в старости я с женщинами еще не спал.
″Казуистический склад ума″, отметил про себя врач, который гордился своей памятью и ничего не записывал при пациенте. Надо же, жить в такой квартире и заниматься таким вздором!
– Итак, вы пробовали, – сказал он юноше. – И что же?
– Пока не знаю. Я еще не кончил.
– Ни разу не кончили?
– Я всегда кончаю, но каждый раз иначе. И смотрю, что получится.
– И что же получается?
– Пока меня это не удовлетворяет.
– Вы не получаете удовлетворения?
– Нет, настоящего удовлетворения пока не получил.
″Видимо, нуждается в эрототерапии″, проницательно записал врач в мысленной истории болезни.
А юноша проговорил про себя: ″Ишь, как возбудился, видно, самому ему нечасто обламывается″ – и ухмыльнулся. Ему понравилась картинка, которая сразу же нарисовалась из этих слов: иссушенный желанием врач, расстегнув на груди пижаму, пытается притянуть к себе неподатливое тело своей жены, а она, бормоча ″устала, голова болит, не в настроении″, поворачивается к нему нетронутой задницей и отталкивает его ноги жесткой пяткой.
Тут юноша решил, что это слабовато, и сложил другую фразу: ″Ах ты, промыватель мозгов недотраханный″– и картинка нарисовалась соответственная: в набитом автобусе врач, с преувеличенным вниманием глядя в окно, прижимается украдкой к стоящим впереди формам, обтянутым незначительной летней тканью.
И, наконец, сформулировал ситуацию еще иначе: ″Бедный собрат мой, как жаждет твое наболевшее сердце прильнуть к родному сердцу, как истосковались руки твои по нежному теплу любимого тела″, и тогда картинка получилась красивая: при зыбком сиянии свечей психолог раскрывает объятия навстречу неясной женской фигуре; голова его откинута назад в экстазе, глаза полузакрыты, губы шепчут возлюбленное имя… Тут юноша засмеялся, хотя совсем не хотел обидеть врача.
– Вы напрасно смееетесь, – сказал врач обиженно. – Это весьма серьезно.
– О да, весьма серьезно, – согласился юноша.
– С физической точки зрения у вас все в порядке? – спросил врач.
– Вполне. И с химической тоже.
– Вы все шутите!
– Отнюдь. Я хотел сказать, что моя гормональная система реагирует на соответствующие стимулы вполне адекватно. Это ведь химия, не так ли? Просто в первый раз я выразился коротко и идиоматично, а во второй – длинно и суконно.
– Я вижу, что, несмотря на серьезную проблему, настроение у вас веселое, – с упреком заметил врач.
– Очень! – весело ответил юноша.
– И как же вы это объясняете?
– А это надо объяснять? – удивился юноша.
– Вы считаете, это нормально в вашей ситуации?
– А что, нет? Какая же такая моя ситуация?
– Вам грозит окончательный уход отсюда, из этой прекрасной квартиры, в виртуальную действительность, единственное место, где, как вам представляется, возможно для вас полное сексуальное удовлетворение.
– Гм! – с интересом сказал юноша. – Вы действительно обещаете мне там полное удовлетворение? Или вы знаете еще какое-то место, где это возможно?
″Отказывается осознать серьезность ситуации″, уверенно констатировал врач.
– У вас есть все предпосылки для счастья здесь, не в каком-либо другом месте: молодость, привлекательная внешность, здоровье, чудесная квартира, персональный компьютер, и однако вы не…
Врач замялся, юноша с любопытством ждал:
– Никак не могу узнать, бывает ли любовь?
– Ну, можете назвать это так…
– А как называете это вы? – с живостью спросил юноша.
– Ах, не все ли равно, как назвать, – ответил врач, теряя терпение. – Мы же оба прекрасно знаем, о чем речь.
– Нет, нет, назовите, а вдруг ваше слово и решит мою проблему?
Врач устало пожал плечами и снова подумал про себя, что юноше необходим курс эрототерапии.
– Проблема любви не словами решается, – сказал он, думая лишь, как бы поскорей отделаться от неприятного пациента. – В наше время принято было проверять слова делами, вы же, я замечаю, предпочитаете пустую игру слов.
– Не пустую. Я просто делаю как раз наоборот – проверяю дела словами. А как их еще проверить? Разве дело само по себе несет в себе какой-нибудь смысл? Смысл появляется только при определении его словами. Кроме того, доктор, вам не кажется, что вы читаете мне мораль? Разве это входит в обязанности психолога?
– Что вы, что вы, – поспешно возразил врач, мгновенно представив себе жалобу по поводу нарушения врачебной этики. – Ни в коем случае. Я не даю вашим действиям никакой моральной оценки. Я всего лишь пытаюсь их категоризировать.
– А, ну, тогда ладно, – успокоился юноша.
– Просто же как старший, опытный человек, я считаю себя в праве заверить вас, что ваша чудная квартира станет еще милее и уютнее, если в ней, наряду с бездушным, бесполым компьютером, появится живое существо женского пола.
– Да, наверное… – задумчиво проговорил юноша. – Но я? Ведь это существо надо любить, а я все еще не знаю…
– А потому настоятельно советую вам пройти курс лечения в нашей эротоклинике. Я думаю, в вашем случае больничная касса его оплатит.
– Вы думаете? – оживился юноша. – Возможно. Это, значит, и есть то место, где я узнаю про любовь между мужчиной и женщиной?
– Ну, зачем же так! Вы же разумный человек!
– Нет, не там? – огорчился юноша. – А где же? Может быть, если не через кассу, а частным образом?
″Он надо мной издевается″, оскорбленно подумал врач. У него не было с собой никаких вещей, поэтому он просто повернулся и быстро пошел вон. Юноша удивился:
– Куда же вы? Вы разве уже кончили?
Но врач только рукой махнул.
– Вы меня не поняли, постойте, я все вам объясню еще другими словами, – крикнул ему вслед юноша.
Врач даже не обернулся.
А последняя фраза юноши птичкой вылетела в окно и полетела в садик, где на ветвях дерева в большом количестве сидели хвостами кверху еще другие слова и улыбались друг другу.

Сайт оптимально работает в: Internet Explorer 8.0, Mozilla Firefox 3.6, Google Chrome, Safari 4.0. Если у вас старая версия браузера, вы можете скачать новую на сайте производителя бесплатно.