Шай Азулай

8, Ноябрь 2011 · интервью

Шай Азулай (р. 1971) родился в Кирьят Шмона. Закончил первую и вторую степень в Академии Искусств Бецалель. Лауреат ряда призов, в сентябре 2011 открылась его выставка в Тель Авивском Музее Искусств. Живет в Иерусалиме.


Видео: Леонид Зейгер

Мы хотели бы начать это интервью с разговора о серии работ “Художник в мастерской”. В картинах ясно прослеживается ироническое отношение к объекту изображения, к самому себе. Является ли это попыткой справиться с внутренними конфликтами или дело совсем не в этом?

Да, я думаю, что изначально эти работы связаны с определенной сложностью пребывания наедине с собой. Желанием принять мир, когда ты встаешь утром, идешь в мастерскую, закрываешь за собой дверь – и остаешься там один. Обязательно что-то должно произойти там и нужно оставаться гиперактивным, ищущим, динамичным. Возникает вопрос: как ты справляешься со своим собственным обществом? Ты смотришь на стены, на потолок, на все, что находится у тебя в голове, словом, на историю твоей жизни, и складываешь все в одну картину, одно высказывание. Юмор – этот тот психолог, тот терапевт, что позволяет избавиться от тяжеловесности и робости в этой ситуации.



Моё впечатление, что каждая работа создается на основе очень четкой идеи, которую Вы воплощаете на холсте. Как рождается замысел? Вы работаете по эскизам?

Картина – это идея, которая в какой-то момент возникает в голове и начинает устраиваться поудобнее в твоем сознании, жить и существовать там и просится наружу. Потом она переходит в рисунок – небольшой эскиз на бумаге, в котором уже обнаруживается начальный потенциал будущей работы. После первого, очень свободного эскиза на бумаге, я перехожу к эскизу в цвете в формате 20 на 20 см, на холсте, наклеенном на фанеру, цель которого понять цвет и вновь проверить потенциал будущей картины. Все эти этапы укрепляют или отвергают изначальную идею. Если все “работает”, то я перехожу к работе в полном формате. Как вы видели в музее – размер картин почти 2 на 2 метра. Информация, полученная на предварительных этапах – это 40-50% того, что я собираюсь выразить в картине, остальное я проживаю в процессе письма. Переживания, вся суть которого – сломать границы. Я говорю об этом потому, что во второй серии работ, представленных на выставке (в Тель Авивском музее – Л.З.), “Картины пустыни” – все происходило точно наоборот. В “Мастерской” целью работы было постоянное “освобождение”, выход за рамки: нанести еще слой краски, еще раз пройтись свободной рукой, еще раз дать выход тому, что не совсем осознано.

В этом существенное отличие от серии “Пустыня”?

В “Пустыне” все наоборот. Целью там было сужение рамок, держать все под контролем, подчинять работу идее, выводить деталь за деталью, и только. На больших цветных плоскостях.

Какова хронологическая последовательность или Вы работали над сериями картин параллельно?

Я начал с “Художника в мастерской”. Что-то изменилось в моей работе и эта серия – первая ласточка для меня. Как будто открылось такое озеро, и из него полилась масса идей и возможностей. Я писал и писал, и вдруг появилась и другая возможность – покой, причем полный. Это вроде того, когда дети “сходят с ума” в доме, а потом ложатся спать – и тишина. Два разных момента, два разных мира. Они оба существуют, но параллельно. Были ситуации, когда я писал “Мастерскую” на одной стене, а “Пустыню” – на другой. Там шум, здесь тишина, и я мог работать над ними одновременно, это тоже своего рода испытание.

Во многих Ваших работах есть литературный элемент, фабула, которую можно выразить словами. Насколько она важна для Вас?

Важен игровой момент. Поступив в “Бецалель” я одновременно был принят в Театральную школу Нисана Натива, разрывался между желаниями стать художником или актером, и для меня сделанный выбор до сих пор неоднозначен. Я предпочел профессию художника, но в живописи я лицедействую. Поэтому мои полотна такие большие – вроде сцены, на которую я поднимаюсь, чтобы играть. Здесь происходит драма и развивается по законам своей фабулы рассказ. Думаю, это имеет отношение к театру, к истории театра.

Что для Вас важнее в живописи – пластическая, визуальная сторона или нарратив?

Полагаю, мне необходимо держаться сюжета, и только после этого дать материалу овладеть собой. Я отталкиваюсь от какой-то повествовательной основы, но во время работы, что касается красок и мазков – я уже сам часть процесса. Большие инструменты, кисти, одежда, запачканная красками. Мне важно быть каплей в этих каплях цвета, то есть я часть происходящего. Так что это как бы игра, в которой есть и то, и другое.

В возрасте 40 лет персональная выставка в Тель-авивском музее – большое достижение, конечно, порождающее новые ожидания. Каковы Ваши планы?

Я работаю по графику. В начале октября я выставляюсь на “FRIEZE” – ярмарке искусств в Лондоне. Это вроде персональной выставки небольшого формата, пять или шесть хороших работ. После этого у меня запланированы несколько довольно объемных выставок. Думаю, мой основной план – каждый день продолжать приходить в свою мастерскую и работать. Не отдыхать и не дремать, просто продолжать работу. Это – то, что я говорю каждому, кто говорит со мной об искусстве: все новшества и достижения рождаются при постоянном существовании в мастерской. Это не приходит само собой. Можно сидеть в кресле и развивать миллион теорий, но у меня был учитель, который говорил, что теории не повесишь на стенку. Нужно работать, в этом все решения. Нужна уверенность в себе, и все. Уверенность, работа в мастерской и страсть. Главное – страсть.

Над чем Вы собираетесь работать теперь?

К счастью, диапазон моих работ шире, чем “Художник в мастерской” и “Картины пустыни”. Существует множество тем, которые я уже затронул и постоянно их развиваю. Это как взаимно пересекающиеся круги – все время возникают новые игры и гибриды картин.
Думаю, что сейчас я открыл для себя Инструмент. То есть, кроме “плодов” – картин, я нашел и “дерево” – основу. Я могу дать моей руке и мозгу и внутреннему миру возможность выйти наружу и существовать. Стараюсь не мешать, только провожу это через себя. С годами моя работа все более сводится к тому, чтобы не мешать. Помехи – это и гордыня, и школа, и дидактические знания, и люди вокруг. Люди дают энергию, но и мешают тоже.

Вы считаете, что дидактические знания – помеха, но при этом закончили в Академии Бецалель и первую, и вторую степень…

Да, конечно, чтобы оттолкнуть ведро, нужно сначала наполнить его водой! И, само собой, надо знать историю. Именно в этом разница. Что касается разговоров о моих работах, что, мол, это наивное творчество. Те, кто говорят нечто подобное, во-первых, не знают, что такое наивное творчество, а во-вторых не понимают, чем я занимаюсь. Наивное творчество – это когда человек сидит на горе, на таком красивом холме и рисует себе. Он не обязательно отдает себе отчет в каком контексте он существует, и это само по себе не плохо. В этом – настоящий наив, который можно еще отыскать в некоторых местах. Моя же живопись основана на знании истории, истории искусств. Для меня история искусств это инструмент – витрина, в которую я проникаю и беру оттуда все, что мне нужно для творчества.

Расскажите о себе, о своей семье.

Я родился в городе Кирьят-Шмона, вырос под обстрелами “Катюш”, с регулярными пробежками в бомбоубежище. В детстве, когда мы бежали ночью в убежище, я отвечал за одеяла и подушки. У каждого были свои обязанности. Когда мне было восемь лет, мы, можно сказать, бежали из Кирьят-Шмона в Арад. Там мое детство, то есть детские воспоминания, они из Арада. Я помню природу, пустыню, ослов, блуждания в пустоте, по бесконечным пространствам, иную культуру, которую я встретил там. В армии я служил в боевых частях, в десантных войсках. Демобилизовался, и, как все, отправился путешествовать. У меня был с собой альбом для эскизов. Я нигде не учился рисовать, но на каком-то острове в Таиланде я сделал зарисовку и вдруг понял – это именно то, что я должен делать. Месяц спустя у меня закончились деньги, и я вернулся в Израиль, начал рисовать и рисовать. С этими первыми рисунками меня и приняли в “Бецалель”. Так я начал писать, и до сих пор не перестал. Получается, что это был некоторый прорыв, который так и не прекратился, хотя, в нем тоже были свои этапы.
В “Бецалеле”, придя туда без всякой подготовки, даже без опыта восприятия искусства такого рода – это был большой сюрприз, мне открылся целый мир. Я не боролся, позволял всем желающим влиять на меня, вести меня куда угодно. Я был как белый лист, совершенно открыт. Но, видимо, во мне была какая-то уверенность, что в определенный момент все сойдется. И действительно, я писал в стиле этого и в стиле того, но в какой-то момент сказал себе: “Стоп, я узнал так много, сейчас самое время собрать все вместе и сделать что-то новое самому”. Так и произошло, возник некий замес из всего, что я учил, и что на меня повлияло. Вдруг я понял, что все эти разговоры о том, что живопись умерла – прекрасный повод для веселья. Превосходный.

Мы со многими художниками это обсуждали, очень актуальная для нас тема…

Да, удивительно, но живопись всегда побеждает, как супер-герой, который всегда оживает, всегда возвращается после того, как его убили и закопали. Рука с кистью высовывается из могилы и он снова побеждает. Видимо есть вещи, которые сильнее нашего понимания – такова живопись.

Последние шесть-семь лет живопись бурно развивается, и я очень рад этому. Мне нравится, что смешиваются стили и методы. Не только я, все это делают. Переворачивают произведения с ног на голову, и разрушают, и собирают вновь. В самом деле, что такое живопись? Кисть и краска, одно рядом с другим. Потрясающе, как из этого все время получается что-то новое.

Что наиболее повлияло на Вас в искусстве?

Конечно, есть художники старого поколения, например, Алекс Кац. Среди новых можно говорить о таких художниках, как Нео Раух, Питер Дойг, конечно, Николь Айзенман. О Вильгельме Саснале можно сказать, что он великолепен. В Израиле тоже есть хорошие художники. Не буду говорить кто именно, потому, что это всегда влечет за собой проблемы…

Ваши работы хорошо сочетаются друг с другом. Возможно, благодаря разнообразной палитре.

Да, я просто не хочу скучать. Постоянная погоня, не стать клише самого себя. Не хочу играть все время одну и ту же мелодию – это как болото, плаваешь в стоячей воде. Не знаю, можно ли так жить. В конечном счете, я – художник в начале пути, необходимо двигаться, искать, разрушать, чтобы создать что-то новое, чтобы все время было интересно. Я считаю, что таков путь каждого художника. Все время искать новое, очищаться, снимать свои “сто одежек” как у лука, проникать в сердцевину. Это путь, который не все могут пережить.

Как художника, что занимает Вас сейчас?

Более абстрактные вещи. Как раз отойти от нарратива, по которому я узнаваем. Пятна цвета, одно рядом с другим, без сюжета – вот, что меня сейчас интересует. Позволить себе расположить вещи рядом и посмотреть, что из этого получается. Думаю, для меня это – своего рода прогресс. Не знаю, к чему это приведет, но это для меня стимул.

Случайно выяснилось, что у нас есть еще одна общая сфера интересов. Вы занимаетесь уже много лет Тай-Чи. Влияет ли это на Вашу работу?

Я занимаюсь Тай-Чи давно, параллельно с живописью. Думаю, что благодаря Тай-Чи я научился распределять энергию, распространять ее по всему помещению. В мастерской я работаю одновременно над несколькими холстами. Я постоянно в движении, например, смешиваю синюю краску и использую ее сразу в разных местах, разных работах. В Тай-Чи движения таковы, что ты очень сфокусирован, но при этом находишься как бы везде. Это большое чудо! Это изменило мою осанку, появилась возможность проводить долгое время на ногах у холста, а также правильно распределять вес. В прямом и в переносном смысле: распределять вес не только физически, но и ментально – мыслить о картине и ее ясности, что рядом с чем должно находиться. Когда я прихожу в мастерскую, то обычно начинаю с небольшого сеанса Тай-Чи, и только после этого приступаю к работе.

Вы живете и творите в Иерусалиме и Вы успешный художник, – на мой взгляд, достаточно редкое сочетание. Есть мнения, что проживание в Иерусалиме вредит карьере художника. Играет ли Иерусалим какую-то роль в Вашем творчестве, усложняет ли это работу или это не имеет значения и Вы могли бы работать в любом месте?

Я считаю, что этот город – оптимальное место для творчества, чтобы впитывать и потреблять информацию, необходимую для работы. Здесь действительно что-то происходит. Достаточно проехаться на автобусе, чтобы почувствовать это. Здесь есть история, и есть новые камни, которыми надстраивают старые стены, в которых каждый камень – сам по себе привидение. Это сочетание старого и нового волнует и несет в себе огромный заряд. Это вам не “американские горки” Тель Авива. Здесь пуп Земли. Так много людей молится на Иерусалим, не обязательно на это конкретное географическое пространство, но они упоминают имя города. Я чувствую, что тут есть очень сильная энергия, которую не все способны прочесть.

А по поводу иерусалимских художников и претензиях, думаю, что было бы ошибкой ожидать ответной реакции от города… Заявить о себе: “Я – иерусалимский художник”, значит, добровольно заключить себя в клетку, выбраться из которой очень непросто. Ты не иерусалимский художник, ты – художник. Ты можешь быть художником в Иерусалиме, Берлине, Никарагуа или в Африке. Ты художник. Ты творишь внутри огромной системы, растешь внутри нее и выбираешь направление. Все открыто, если ты чувствуешь ситуацию. Самая большая ошибка говорить: “Я – иерусалимский художник”. Я творю в Иерусалиме, вот и все. Я говорю о израильских темах, но и о самых универсальных вещах тоже.

Беседу вели Лена и Леонид Зейгер. Иерусалим, сентябрь 2011.

5 Коммент.

  1. Nataly
    16.11.2011 в 1:16 пп

    Автор очень созвучен направлению латиноамериканского
    искусства.

  2. Okun
    16.11.2011 в 10:15 дп

    Sancta simplicitas
    В пользу Шая Азулая говорит многое. В первую очередь, он безусловно талантлив. У него хорошее чувство цвета, чему доказательство утонченный калоризм его работ. У него хорошая голова, чему доказательство это интервью. У него есть чувство юмора ( качество редко встречающееся у художников), чему доказательство и его интервью и его работы. Ну а то, что он пользуется разного рода пошлыми клише, вроде ” прорвать рамки” – так это по молодости, доказательством которой служит не только удостоверение личности, но и задор, который светится и в том , что он говорит и в том, что делает. И ,наконец , он просто симпатяга, в чем бездоказательно прошу поверить на слово. И конечно же Шай прав, когда протестует против того, чтобы его называли примитивистом. Он не примитивист, он просто канает под примитивиста, и вопрос почему он это делает представляется мне достаточно интересным, чтобы потратить на него несколько минут. Прежде всего я хочу отметить, что примитивизм, наивное искусство ( в эпоху политкорректности его повидимому надо называть как то по другому, но мне ,к сожалению, неизвестно как именно), это искусство ничуть не ниже искусства профессионального (а часто и повыше будет), но различее , разумеется, имеется. Наивного художника можно уподобить монахине-девственнице, не знающей соблазнов грешного мира. Сидит себе, лапушка, в монастырской келье и общается с Ним напрямую, удостаиваясь откровений, которые нам , грешным,познать не дано. И в результате появляются Руссо, Пиросмани, Шломо из Цфата и Габриэль Коэн из Иерусалима.Чтобы самолично убедиться в великолепии наива весьма рекомендуем экспозицию изумительного музея наивного искусства Анатоля Яковского в Ницце. Художника профессионала смело можно уподобить если не бляди на вольном промысле, то. даме ,любовью занимающейся профессионально ,ибо пойти учиться , значит отдаться в руки разного рода развратителей девственночистых душ, которые неупустят случая честную девушку черт те знает чему научить. Но уж если такая фортуна выпала и такая карта по жизни легла, то личная честь и профессиональный гонор обязывают к уровню, который любительницам и не снился.Такому,что в случае замужества( всякое бывает) счастливый избранник после первой брачной ночи пребывает в сознании, что овладел девственницей. Лучший пример такой профессионалки по ведомству пластических искусств – Пабло Пикассо. С равным уважением относясь к девственицам и представительницам древнейшей профессии, пасущимся в угодьях пластических искусств, заметим, что большинство выпускников Бецалеля и прочих израильских заведений ( за исключением школы”Басис” и школы Исраиля Хиршберга, но это отдельный разговор) являют собой странный феномен то- ли блядовитой девственницы, то-ли девственной проститутки, что на наш взгляд есть феномен хоть и интересный, но какой-то , двусмысленный, ибо желание и рыбку съесть и, сами знаете на что сесть, как правило приводит к ситуации,мягко говоря ,странной и Шай Азулай здесь не исключение . Образование Азклая похоже на швейцарский сыр, где концепт составляет немногочисленную субстанцию, а большие дыры все остальное, включая, в частности,знание рисунка.Умение нарисовать табуретку ” как она есть” является не целью, но условием, ибо не обладая этим умением художник не свободен, а стало быть и не профессионален.Свобода больших мастеров – свобода изобразить табуретку так, как того требует реализация задачи ими перед собой поставленной, – обусловлена в частности и умением рисовать “по правилам “. Даже неловко говорить, что для того , чтобы “разрушить рамки” нужно ,как минимум, их иметь. Сведенный в живописи к предельному упрощению рисунок Матисса убедителен ,поскольку в его системе логичен и потому, что сделан великим мастером умеющим всё.По этой же причине убедительна пластическая акробатика Пикассо и ” бесформенная мазня ” позднего Тициана. Это высший пилотаж, великая простота, идущая от великого знания и не след путать ее с убогой простоватостью, простодушных недоучек.То же относится ко всем аспектам пластического строя работ Азулая, начиная от композиции и кончая мазком, фактурой и пр. В результате, при всех вышеупомянутых достоинствах этого действительно талантливого ( что еще и обиднее) художника ,его работы остаются пластически вялыми, неточными, случайными. Пластика Азулая обусловлена не волей мастера, а типичными досадными и нелепыми промахами талантливого дилетанта, неспособного ни принимать решения, ни выполнять их. Печалнее всего, что Шай искренне и простодушно считает, что его знаний и умений достаточно для профессиональной работы. Однако вся беда в том , что невинность свою он утратил , а умения не приобрел ,и в результате,увереный в том, что бороздит океан,полощется в затхлой квазиэкспрессионистсконаивной луже, служащей теплым и безопасным прибежищем не ему одному , поскольку в ней как бы все позволено и все сходит с рук. Еше в 18 веке Дени Дидро в “Парадоксе об актере” отметил, что когда актер на сцене плачет настоящими слезами, то в зале покатываются от смеха, а когда он слезы играет , публика рыдает. Через 200 лет эхом прозвучали слова великого немецкого композитора Пауля Хиндемита,сказавшего, что когда ему заказывают похоронный марш он не душит жену чтобы вдохновиться болью утораты, равно как и не бежит на улицу искать девицу ,чтобы влюбиться, когда получает заказ на марш свадебный.” Я знаю, как это делается”- сказал Хиндемит и в этих словах, звучит достоинство мастера-профессионала. Однако когда профессионализма нету и, хуже того ,нету даже понятия о том,что это такое и зачем оно необходимо, обращение к наиву и экспрессионизму представляется спасительным и решающим все проблемы. Хотелось бы воскликнуть Sancta simplicitas !, да какая там sancta , так, simplicitas да и только …
    Анри Бергсон Джуниор

    • L. Zeiger
      16.11.2011 в 10:18 дп

      Конечно я согласен с Сашей, что художника не должно ограничивать неумение рисовать табуретку. Сколько таких “табуреток” нами нарисовано было!.. Но так же очевидно и то, что присутствие всех необходимых составляюших понятия “мастер” с большой буквы может быть только у ГЕНИЯ. Я лично стараюсь видеть и ценить достоинства автора. А таких ,как Джoтто, Матисс или Пикассо на своем веку пока не встретил. На мой взгляд в работах Шая есть очень важное качество: точное соотношение пластического языка, то есть формы и идеи,- концепции (если вообще эти понятия разделимы). Шай Азулай сложившийся художник, со своим узнаваемым почерком. Думаю, что если бы он научился рисовать и писать, как в классической Академии, это был бы другой художник и другой человек. А по сути его творчество ,от умений этих, ничего бы не приобрело, а скорее только потеряло бы.

      • окунь
        18.11.2011 в 10:03 пп

        Ну Вы и даёте, Лёня! Нельзя же, в самом деле , всё, что думаешь, публично высказывать! Гениев он , видете ли, не встречал. А как насчет этак семидесяти процентов Ваших коллег? Взял и обидел, походя, ни в чем не повинных людей… Нехорошо, Лёня.

        • Orly
          19.08.2013 в 9:05 пп

          Ничего, обидеть гения не так просто, как кажется. Но и на гениев обижаться не стоит. К тому же ведь и они тоже не справляются со всеми своими задачами. Но вот в невинности одного из них (после всего, им высказанного)я немного сомневаюсь.

Оставьте ваш комментарий

Поля отмеченные * обязательны для заполнения

:
*

*

Сайт оптимально работает в: Internet Explorer 8.0, Mozilla Firefox 3.6, Google Chrome, Safari 4.0. Если у вас старая версия браузера, вы можете скачать новую на сайте производителя бесплатно.