Элиэзер Зоненшайн

28, Июнь 2012 · интервью

Элиэзер Зоненшайн: В период проекта “Channel A”, помню, как мама мне сказала: «Что это ты делаешь с этими бутылками?». Я ответил: «То есть как? Подожди полтора года (можете спросить мою мать и друзей, которые надо мной смеялись) – еще полтора года и я буду одним из самых известных художников в мире». Через полтора года, я уже был на Биеннале в Венеции, и на всяких выставках, дважды я был в книгах типа «100 самых котирующихся художников мира», во всяких международных каталогах и т.д. Полтора года! И это просто. Я знаю, что если захочу, я смогу сделать это снова, сейчас. Я знаю, что если бы хотел, я мог бы продолжать с той точки, которой достиг, и подняться настолько высоко, насколько возможно, и обоссать всех с высокой башни. Продвигаться вперед в мире искусства можно легко, если принимать его таким, каков он на самом деле, если смотреть ему, что называется, прямо в глаза.


Видео: Леонид Зейгер

Лена Зейгер: Разве здесь нет элемента удачи?

Есть удача, но ты знаешь, что эта удача тоже твоих рук дело. Некоторым образом. Понятно, что удача это часть игры. Время тоже часть игры, период и география. И да – создай себе также удачу.

Л.З.: Расскажите, пожалуйста, о своем пути, с самого начала.

Я демобилизовался после трех лет в десантных войсках, вернулся домой после изрядной «дозы» Ливана и территорий. Вернулся очень злой, очень раздраженный. Все это было из того разряда вещей, про которые только потом понимаешь, насколько они сильны… Я вернулся в общество, которое много говорит и мало делает, которое не знает, что происходит снаружи того пузыря, в котором оно находится, а если и знает, то только то, что ему передают… И я не говорю непременно о «левом» и «правом», иногда это ошибочная левизна, а иногда ошибочная правизна, с точки зрения документов и фактов.

К слову, Рабин действительно говорил: «Ломайте руки и ноги». Тогда, когда начался скандал, что он это сказал, он это уже говорил неоднократно и до того. Так почему он утверждал потом, что не говорил? То есть он это нам сказал, и мы не особенно и значение этому придавали, типа, зачем нас вообще послали на территории? Цветы раздавать? Для чего, люди думали, нас туда послали? Это была борьба, по сути. Хотя и не жесткая борьба, по сравнению со второй интифадой. И то, что происходило в те дни в Ливане… то есть было полное непонимание того, что мы там делаем, вроде обороны северной границы и тому подобное.

Я считаю себя реалистом, более-менее. Прийти в армию с определенными убеждениями и ходить с ружьем, правый ты радикал или левый – ты все равно держишь оружие и делаешь какую-то грязную работу, и в результате расплачиваются так называемые «червяки», то есть люди, находящиеся на поле действий. На моем, по крайней мере, опыте контакта с большим количеством гражданского населения в Ливане и на территориях, мы были не такие ужасные, как это звучало или выглядело в прессе. Мы были вполне «хорошими мальчиками» и действительно пытались делать максимум с минимальным злом. И ощущение было, что то, что происходит тут в Израиле, мне просто непонятно. Типа, что от нас хотят? С точки зрения этих молодых ребят, которые сидят во всяких там дырах в Ливане или на территориях. Реально, идея в чем? Хотите воевать – давайте будем воевать. Хотите делать мир, валяйте, будем делать мир. Это очень смешно, но именно те люди, которые воюют, готовы идти в любом самом радикальном направлении, и готовы также платить за это…

Когда я закончил служить, я не знал, чем мне заняться. Большинство моих друзей рванули в Индию, тогда собственно и начался этот жанр ехать и нажираться всей возможной наркотой до посинения. Я знал, что мне нельзя, именно потому, что мне тогда очень нравилось баловаться наркотиками. Я решил, что, чем отправиться в Индию и угробить себе жизнь, что непременно бы произошло, я лучше пойду чему-нибудь учиться. Моя сестра училась графическому дизайну, вот я и записался в Бецалель и в Вицо. Вицо требовали психометрический тест, а Бецалель нет, так что я пошел в Бецалель, на отделение графического дизайна. Я получил там море удовольствия. Мне выпало также вдоволь общения со всякими людьми с факультета искусства, что отбило мне в будущем страх перед всем, что называется миром искусства.

Я учился с людьми, которые сейчас считаются в современном искусстве «крутыми», некоторых из них я исключительно уважаю, а некоторых исключительно не уважаю, именно благодаря близкому знакомству. То же самое касается и их учителей, большинство из них кажутся мне совершенно не соответствующими своему месту и оторванными от окружающей реальности. Отсутствие всякого понятия о том, что происходит вокруг них – к примеру, Бецалель находится бок о бок с Восточным, т.е. палестинским, Иерусалимом, посреди арабских деревень, и мне кажется, что они просто не понимают, где находятся. Они не были в этих деревнях, в двух метрах от них. Эта тема отражается в моих работах, я хочу показать, по крайней мере самому себе, что реально меня окружает.

Я учился в Бецалеле четыре года, заканчивал с отличием почти каждый год, диплом тоже с отличием. Закончив, я начал работать в рекламных агентствах. Примерно полгода я работал в Кешер Барель (одно из самых больших агентств в Израиле – Л.З.). Это был очень тяжелый и интенсивный период, но и очень стимулирующий и потрясающий. Тогда только открылся государственный второй канал, и пацан, который десять минут назад закончил Бецалель, вдруг обнаруживает себя пишущим сценарии и распоряжающимся очень большими бюджетами. Тогда не было четкого разделения на сценариста, графического дизайнера и т.д. – все делали все.

Тогда я вдруг обнаружил насколько все мы, я в том числе, конечно, не сильны в том, что касается выбора. Наш выбор только кажется нам рациональным, но фактически это эмоциональное решение, которое определяется людьми, влияющими на общественное мнение. То есть, такая мелюзга как я, который, допустим, решил вернуть на рынок модель, которая уже не должна быть на дорогах, потому что она дерьмо, а не машина – с хорошей рекламной компанией может закинуть ее обратно на рынок и продавать пачками. Это ужасно легко сделать!

В политике я никогда не участвовал, я не соглашался быть арт-директором или сценаристом никакой политической агитационной кампании. Люди, работающие за деньги или волонтерами в системе, которая раскручивает политика, по моему они хуже самих политиков, если, конечно, это не тот случай, что они искренне верят в свои идеологические позиции, но по моему их позиции меняются в соответствии с размером бюджета. Я никогда не соглашался, и у меня были колоссальные скандалы с моим начальством, но «No fucking way», я не допущу, что из-за моей гениальной придумки, некто Икс будет выбран в Кнессет и станет делать глупости, а в результате очень много других иксов будет лежать закопанными на всяких там полях сражений, к примеру. Я бы не хотел быть в этом замешан, и я хотел бы, чтобы каждый в рекламной индустрии знал, что от сыра Коттедж до военного кладбища рукой подать.

Когда я «демобилизовался» из рекламных агентств, после шести-восьми месяцев очень интенсивной работы, у меня был очень серьезный кризис. Принимал наркотики. Я оказался совершенно сломлен, не мог, собственно говоря, функционировать. Кроме самых близких друзей, никто этого не знал. Я начал работать в ночных клубах, жил ночной жизнью города. И развивал свою творческую линию, тогда это было больше в сторону агрессивной живописи, без особого знания техники и материала. Просто картины, которые были только началом какой-то сути, к которой мне хотелось прийти.

С грудой своих картин я поехал, как идиот, в Париж, у меня не было тогда знаний или желания, узнать, что действительно происходит в мире. Париж в моем представлении был этаким романтичным местом, где все происходит и где все художники. Это исходило из инфантилизма и отсутствия у меня всякого понятия о мире искусства. Я покрутился со своими работами по галереям Парижа и понял, что мне там нечего искать. Не из-за моих способностей, и не потому что мое искусство хорошее или плохое, а просто определенные ситуации меня задели и я не нашел там своего места. Я понял, что если хочу продвинуться, мне нужно создать что-то, что в самом деле соответствует моему характеру и моему окружению. И тогда я продумал, чего я хочу добиться и каким образом. Я решил, что лучший способ выбиться вперед, это произвести некий «продукт», и чтобы он, этот образ, меня продвинул вперед.

Проект “Channel A” я начал с бутылок. Я взял пустую бутылку, эта бутылка была началом моего освобождения. Я хотел создать модель революции… Не знаю, называть ли это революцией, но как-бы модель её создания – узнать как происходит революция. Я пришел со своим гневом с армейской службы и работы в рекламных агентствах. То есть, с моей точки зрения, камень я уже бросил, и теперь я уже начал делать коктейль Молотова (объекты – Л.З.), и проверять куда эта борьба с истеблишментом меня приведет. Если бы система меня приласкала с самого начала, скорее всего “Channel A” бы тихо сошел в никуда.

Попытаюсь объяснить. Взять, допустим, камень и бросить в оккупанта, в военную машину, это нечто очень эмоциональное, но заполнить бутылку нефтью и бензином в определенных пропорциях, и швырнуть в военную машину, это уже гораздо серьезнее, чем камень, тут есть система. Так ты постепенно провоцируешь армию, и армия, конечно, съезжает с тормозов, и достает оружие и стреляет, и тогда ты тоже достаешь оружие и стреляешь, и тогда ты должен построить свой идеал и понять почему ты готов собой жертвовать. Не просто так, типа потому что тебе плохо, нет – ты должен, собственно, понять, кто твои герои, каково твое прошлое, твоя история – ты в общем начинаешь создавать некий нарратив, сионистский, палестинский, чтобы оправдать для себя намерение бежать в направлении людей, которые в тебя стреляют.

Я подложил бутылку в музей, из музея её выбросили. Из бутылок я создал нарратив, создал так называемых «Saints» – своих «святых», то есть как-бы все причины, по которым я воюю – все очень концептуально. На определенном этапе, когда мои бутылки выкинули, я пришел с ружьями, ружья выкинули, пришел с Saints. Вся эта ситуации создалась из-за отторжения и от того что я не соответствовал.

Фактически, тель-авивский музей, все музеи, они содержатся на общественные деньги, так почему же я, общественность, хочу там выставиться и не могу? Я знаю, что это немного по-детски звучит, но это те мысли, которые мне позволили тогда вести себя более агрессивно.

Конечно, все шло как я и планировал, потому что инициатива была на моей стороне, я создавал все время новое «оружие», с теориями и даже новой теологией на тему “Channel A”. И тогда, после нескольких вторжений в музей – какие-то более хитроумным способом, какие-то менее – я был принят в систему, и меня начали выставлять. Куратор Эллен Гинтон меня выставила, после того как я и к ней «вломился» на выставку. Ей понравились мои работы, она связалась со мной, и я таким образом, стал художником, которого можно выставлять в галерее или музее.

В тот период Ирит Зомер, с которой я работаю, открыла свою галерею, и тогда никто не хотел с ней иметь дело, потому что она была новичком. Все ведь дело в везении. Она сделала выставку, на которой присутствовал также Гарольд Зиман, он, собственно, не для выставки в Израиль приехал, а для того, чтобы посмотреть, кто может представлять Израиль на Венецианском Биеннале того времени, не помню, 2000-го что ли, года. И вот, вместо всех милых мальчиков и девочек, лизавших задницу, которые отучились в Бецалеле, и очень много работали и очень много лизали, и очень много умоляли, и ходили на множество открытий выставок и учили множество текстов – он взял меня. Что привело к тому, что до сегодняшнего дня есть группа людей, которая меня сильно ненавидит, потому что я как-бы не прошел по всем ступенькам системы, а вроде как всех обошел.

С того момента, собственно, у меня начался «золотой век» “Channel A”, очень короткий, так как я не согласился его продлить. С моей точки зрения, радикализм и та теза, которую я хотел доказать – себя доказали, так что на Биеннале в Венеции я сделал последнюю работу “Channel A”. После этого разные галеристы и кураторы, которые видели “Channel A”, хотели заказывать мне выставки, чтобы я создавал дубликат “Channel A” и снова демонстрировал того же самого мальчика-радикала, который ходит с волосами «хвостом» и на всех орет. С моей точки зрения, это было бы уже проституцией, и я не был готов на это.

В то же время я начал возвращаться к живописи, к которой, собственно, всегда стремился. В конце концов, всю эту систему я построил ведь для себя. Я хотел создать себе перманентное психологическое состояние, позволяющее генерировать диалог с самим собой. В этом была одна из целей проекта “Channel A”.

Я хотел научиться писать. Это процесс, который занял у меня много времени, могу сказать, примерно так до 2010. Я самоучка в живописи. Сначала больше работал акриликом, потом перешел на масло.

Нужно упомянуть один из центральных моментов “Channel A” – я ничего не документировал. Я вламывался в музеи, я клял кураторов по телефону, фактически угрожал им. Я ничего не документировал, потому что я воистину верю, что в этом должна быть подлинность . А каким боком тут будет подлинность, если я буду документировать процесс? С моей личной точки зрения, не с точки зрения того, что я хочу ретранслировать наружу. Я потом достал пару фотографий одной из акций, дальняя знакомая была на открытии в музее и случайно снимала. Так что есть несколько туманных таких фотографий, как я разгуливаю по музею с ружьем .

Л.З.: Вы хотели попасть в самое сердце системы. Вы этого добились, и что вы делаете дальше?

Я попал в сердце системы и, собственно, доказал сам себе, что это возможно. И я могу доказать, что каждый на это способен. Есть некая система, и все что нужно, это знать, как сквозь нее пройти. Это гораздо проще, чем кажется. Во всех «школах» искусства учат быть шаблонными. Вот меня всегда спрашивают: «Сколько у вас каталогов?». Или вопрос «Будет каталог в музее или нет?». Меня это никогда не интересовало, сделают мне каталог в музее или нет. Меня никогда не интересовало, заплатят ли мне за то, что я представлю выставку в музее. Конечно, если мне дадут деньги, то я не против. Но я не считаю, что должны платить деньги. По моему, деньги должны идти на открытие еще одного отдела в музее, и чтобы выставки там менялись раз в две недели, а не раз в два месяца, и всякий мог получить пространство. По мне так надо, чтобы любой мог встать в очередь записаться и случайным образом его получить, так что какая-нибудь Сара из Бат Яма, которая делает скульптурки из картона, получит вдруг возможность там выставиться, и в день открытия, когда откроют одновременно несколько выставок известных и неизвестных художников в этом новом отсеке, люди приведут в музей своих бабушек, теток, соседей. И тогда музей превратится в место, куда больше приходят, и которое люди больше готовы воспринимать.

Это лучше, чем музей, в котором художники хотят денег за ту или иную выставку – желая как-бы сохранить закрытый распорядок вещей. С моей точки зрения, художник ничего не должен получать от системы. И это не делает меня менее проституткой, чем другие, если есть приз «Икс» или приз «Игрек», конечно я буду участвовать. Если раздают деньги, я возьму. Нет, истеблишмент от искусства не должен давать денег художникам, никоим образом. Если у художника нет денег – пусть или помирает с голоду, или идет зарабатывать на улицу, или подыщет себе какую-нибудь другую работу, и в конечном счете, будет продолжать и жить своей жизнью, и делать выставки. Ни в коем случае он не должен получать денег от системы! Как только художник получает деньги от системы, он становится ее частью .

Как только художник начинает пытаться быть милым, чтобы получить приз, он точно не сможет быть хорошим художником. Или есть художники, которые решают быть членами жюри, которое решает кому давать призы – это еще хуже. Я говорю в основном о тель-авивском музее и об этой идиотской «революции» которая там происходила, о художниках которые «шли в атаку» на музей (имеются в виду демонстрации лета 2011 г. – Л.З.). Цель, собственно, в том, чтобы утвердить представление, которое было им имплантировано во время учебы, что художниками, мол, должны заниматься, их надо взращивать, в то время как я утверждаю, что это не так. Художник должен быть радикалом, индивидуалистом, который действует, исходя из гнева против системы. Иначе он не может ничего добиться, вправду не может. Может не против системы, может за систему, если он хочет, но и тогда – не изнутри системы.

После того, как я закончил с “Channel A”, начал опять писать – моя ситуация это позволяет, работы продаются время от времени, и я могу таким образом прожить – и чувствую абсолютную свободу. Как это выражается теперь, когда у меня есть дети, семья и т.д.? Такова суть игры, что твоя жизнь все время меняется. Я сейчас объясню, где у мира искусства с этим проблема. Когда я вижу художника, который в течение тридцати лет клеит стулья и столы – я ему не верю. Если он безумен, сидит в больнице для умалишенных – верю! Но если он преподает, выставляется, ездит по миру, пишет, и делает одно и тоже… Это та ниша, которая гробит мир искусства, фактически. Потому что эти же люди и учителя. Такой вот учитель рисует одно и тоже уже 30 лет, есть у него дети, нет детей, была ли война, есть взрыв, нету взрыва, намок он вчера под дождем, или нечаянно наступил на какашку, или у него был понос – вся эта гадость, а он все делает столы и стулья. Я не могу это понять!

Или художник, к примеру, который черпает из эмоционального начала, и пишет очень эмоционально, и говорит о всяких своих ранах, ОК, пишет это опять и опять… Верю, верю, верю… Но у него есть помощники, которые ему это делают? Не верю! И таких множество. Может быть, я делаю вид, может быть, я тоже полный ноль, как и все, потому что я тоже полон теорий и говна и е…у мозги по полной программе, но такова моя идея, так я действую, по крайней мере таким я себя вижу в зеркале вот уже много лет.

Поэтому я и меняю свой жанр постоянно, потому что моя жизнь все время меняется. Я не могу видеть себя отцом детей и рисующим анархизм типа “Fuck the world”, «Давайте всех пошлем на х…й» и т.д. … Это так не работает. Нужно вставать утром, кормить детей завтраком, забирать их из школы, идти разговаривать с учительницей, потому что ребенок поссорился с тем-то, а тот бьет этого, и это часть моей жизни. И если сейчас моя жизнь больше с детьми, и я больше на природе – то да, я сейчас делаю ботанический атлас, а не рисую. Сейчас я должен притормозить с этим, так как я не могу на сто процентов этому отдаваться. Видимо это было бы иначе, если бы я с утра до ночи клеил столы и стулья, и не было бы нужды вкладывать в это много раздумий.

Л.З.: Расскажите о ваших живописных работах, например «иерусалимских».

Работы об Иерусалиме, Босховские такие, были для меня процессом обучения живописи. Я так больше не пишу. Я знал, что мне нужно выучиться рисовать, и эти большие работы, как Иерусалим, были обучением, в них нет никаких эмоций. Я знал, что мои работы двухмерные, и я спросил себя, как мне перейти из двухмерности в глубину? Как работать с определенным колористическим спектром, как перейти на масляные краски? Все эти вещи были для меня обучением, чтобы суметь лучше выразить себя.

Осознание того, что я живописец, пришло всего лишь два-три года назад, когда я обратил внимание на то что я иначе двигаюсь у холста, что я уже не задумываюсь о смешении красок, это происходит естественным образом, и как я двигаю рукой по холсту.

И вот, когда я достиг того, что я называю себя художником, умею подойти к холсту и рисовать и получать удовольствие от каждого момента – у меня нет теперь времени этим заниматься. Потому что у меня сейчас семья и дети, и я не хочу упускать эти вещи тоже, они часть меня, и заставляют меня иначе смотреть на вещи, и да – меняться. Так что я занимаюсь сейчас ботаническим атласом, и пока что заряжаю себя еще и еще, и скоро я выйду на путь новых работ, которые мне будут ближе. Я не собираюсь возвращаться к более концептуальным моим вещам, это направление я для себя исчерпал. Картина «Идентичные срезы в пейзаже и портрете» закрыла для меня тему концептуальной живописи и скульптуры. Я говорю «концептуальный», не совсем зная о чем я говорю, по моему. Сейчас я возвращаюсь к более абстрактной, образной, «подсознательной» живописи. Это значит, что я подхожу к холсту зная, что я хочу сделать, может с одним эскизом, я пишу и что вышло – то вышло. Это то, к чему я стремился. И думаю, что я продолжу это делать, года через два, когда я закончу с атласом растений и насекомых.

Л.З. Почему вы занялись атласом растений и насекомых?

Я всегда занимался тем, что мне нравилось и никогда тем, что мне не нравилось. Когда я был ребенком, лет в десять – одиннадцать, у меня уже были маленькие коллекции, пауков, кузнечиков, но не бабочек. Краски бабочек меня мало привлекали, мне нравились суставы ножек, соединения, они слегка похожи на роботов, это очень подходит для мальчишеского увлечения. Я много лет собирал насекомых и так или иначе ими занимался. Сделать атлас растений и насекомых мне всегда казалось превыше моих способностей. Так и есть, я ведь не энтомолог и не ботаник. Но я чувствовал что есть в этом есть потребность. Мне нравится эта область, и все хорошие атласы, какие у меня были, перестали переиздаваться с 60-х, а новые атласы очень уж практичные. Ты видишь фотографию растения, но ты его не узнаешь. Ботаник теперь сам пишет текст и сам же и фотографирует, и это выглядит отвратительно, несмотря на прекрасный текст. Таким образом они и стали терять свою аудиторию, по крайней мере молодую или «не разбирающуюся». Если ты видишь растение и знаешь, что оно называется «Египетская гвоздика», или видишь «Жужелицу фиолетовую», которую все тут встречают, и она тебе кажется просто тараканом, но оказывается, что она один из лучших биологических пестицидов против гусениц – так вот, если ты можешь написать это все более доступным языком, дать лучшую фотографию и чувство эстетической близости, то думаю, что можно создать маленькую революцию в восприятии человеком своего окружения. Думаю, что если эта книга попадет в дома, люди возможно будут иначе смотреть на окружающий их мир.

Я делаю эту книгу не для самоутверждения, а потому что она нужна, чтобы знать что, черт возьми, происходит вокруг, точно также как в прошлом с “Channel A”, с культурой потребления и оружия – знать каково наше окружение и как оно выглядит. Эта книга исходит из другого, но по той же причине. Я всегда занимаюсь окружающим. Лучше познать себя через окружающий мир. Исходя не из идей «зеленых», что очень теперь модно, а из окружения в целом.

Беседу вела Лена Зейгер. Перевод с иврита: Лена Зейгер. Редакция: Полина Беспрозванная.
Рош Пина, Май 2012.

8 Коммент.

  1. Анна Коган
    15.12.2012 в 9:30 пп

    Очень интересная статья! Я закончила факультет анимации в Бецалеле, но всю жизнь занимаюсь граффити. Бецалель и для меня был своеобразным аквариумом с очень интересными рыбками и растениями))

  2. Федор
    3.07.2012 в 9:19 дп

    Хорошее интервью,
    Он(Элиезер), как то нетипичен, действует и мыслит нешаблонно,
    Приятно также, что не ощущается заведомой политической ангажированности,
    Мне кажется, что ему очень повезло, что он обучался граф.дизайну, это его сформировало, вообще, я бы всем, кто хочет идти учиться “изящному”, порекомендовал бы לימודי עיצוב, промышленный или графический.
    Это может сделать профессионалом и дать правильный инструментарий.
    לימודי אומנות помогают исключительно в сфере завязывания социальных связей,
    что немаловажно, хотя и этот момент, как видно из интервью, можно обойти

  3. Ilya Shadchnev
    29.06.2012 в 7:46 пп

    Констатация разложения не нова,и в ней нет надежды на будущее.Ты хочешь что бы это смотрел твой сын? Вряд ли.Значит место этому там где это не увидят дети – в берлогах людоедов.У людоедов ведь нет детей! Они ими питаются…..

    • L. Zeiger
      30.06.2012 в 8:41 дп

      Не понял насчёт сына. Современные дети видят всё и так, и пораньше нас. Не дома, так у друзей. Современное искусство он видит постоянно, на выставках и в музеях, и поверь мне, тьфу-тьфу, растет вполне здоровым.

  4. eduard.sara
    29.06.2012 в 5:40 пп

    Картины яркие и красивые, но не совсем в нашем вкусе. А вот интервью прочитали на одном дыхании. А ведь это перевод! Молодцы, ребята!

  5. binder
    29.06.2012 в 6:28 дп

    Все бармены разговаривают со своими клиентами вежливо:- Не желаете ли пива? Что изволите заказать?-
    И только грубый Готлиб швыряет на стол перед посетителем полную кружку и рычит :- Опять приперся?! Пей свое пиво, скотина!-
    Рычание Готлиба действует на клиентов освежающе,и его вполне обычный бар полон.
    Зейгеры все профессиональнее берут интервью и все лучше переводят. Перевод просто приятно читать.
    Честь и хвала.

  6. Леонид Володин
    28.06.2012 в 9:24 пп

    Согласен с Саней. Добавить нечего.

  7. Sasha Galitsky
    28.06.2012 в 8:31 пп

    Прекрасный художник и замечательное интервью.
    Поздравляю!

Оставьте ваш комментарий

Поля отмеченные * обязательны для заполнения

:
*

*

Сайт оптимально работает в: Internet Explorer 8.0, Mozilla Firefox 3.6, Google Chrome, Safari 4.0. Если у вас старая версия браузера, вы можете скачать новую на сайте производителя бесплатно.